Categories:

Караван Эньцина

Лю Гошэн устало брел под палящим солнцем, изредка запинаясь о немногочисленные камни да окаменевшие комки конского и коровьего навоза... 

Степь…Он, житель крохотного китайского приграничного городка, не понимал ее и инстинктивно чувствовал себя чужим в безмолвье зелени трав, местами перемежающейся с желтизной высохших стеблей. Ему была чужда синева неба, без копоти, непривычна тишина и почти полное отсутствие людей. И было очень не по себе чувствовать себя открытым на степной равнине, без малейшего признака гор или даже холмов. 

Он никогда не пришел бы сюда, если бы не его дед.

Старый-старый дед умирал тяжело. Отхаркивая черноту табака пополам с кровью, закатывая пожелтевшие глаза, он странно двигал морщинистой кожей на голове, когда чуть слышно говорил, и тогда казалось, что она, кожа эта, живет отдельно, независимо от воли деда. А страшный бугристый шрам на голове шевелился и бы л похож на громадного червя-шелкопряда.  И от этого было страшно даже Лю Гошэну… Но слушать было нужно. 

Дед был русским. Сам он про это, казалось, уже забыл. Китайская жена, взятая им после победы коммунистов, нарожала ему детей, одним из которых был его, Лю Гошэна, отец. Жизнь среди китайцев, работа на японцев во время оккупации, тюрьмы, зоны, побои, освобождение – казалось невозможно перенести все это одному человеку. Но дед выжил. Выжил и жил, как жили все русские, которые ушли в Китай после того, как в России стали побеждать коммунисты. Как и все, он не чурался любой работы, и все равно терпел унижения от китайцев, которые недолюбливали пришлых чужаков, так и не ставших своими. 

Выплевывая остатки легких, дед, содрогавшийся от хриплого кашля, рассказал внуку, что некогда был в личной охране Эньцина – генерала с бесцветными глазами, любившего носить монгольскую одежду, знавшего монгольский и китайский языки. Дед странно и непривычно для слуха произносил фамилию этого генерала – Унгерн.

Эньцин, предвидевший свое поражение от русских коммунистов, собрался уходить в Монголию. Но перед этим он отправил в неизвестном направлении караван с золотом. Золота у Эньцина было более чем достаточно – грозный атаман Семенов некогда назначил его главным руководителем работ на всех золотых приисках Нерчинского горного округа, и Эньцин никогда не брезговал их добычей. 

В охрану каравана был отправлен и молодой тогда дед – восемнадцатилетний казак-строевик, не нюхавший тогда пороха. Он не знал, что назначение было одновременно и приговором, так как начальнику каравана - звероподобному хорунжему Осадчему было поручено перебить охрану ночью во сне через день после  прибытия к месту назначения (сокровища надо было закопать), оставив в живых лишь Баира – полумонгола-полубурята, погонщика быков и лошадей. 

Баир сдружился с молодым казаком, который уважительно и с пониманием относился к погонщику, помогал ему поить вьючный скот. Он под страшным секретом рассказал ему о планах Эньцина и посоветовал бежать как можно скорее. 

Казак не поверил ему, и теплой сентябрьской ночью, после того как усталые казаки и солдаты спали, намахавшись лопатами, он получил жестокий удар шашкой по голове, который должен был раскроить ему голову. По счастью, лезвие попало в затылок, и Осадчий грязно выругался,  потому что клинок шашки, искупанной в крови как своих, так и чужих, почти выскочил из эфеса. 

Эту часть поручения Осадчий выполнил с хладноковным мастерством, и это было не удивительно – ведь он был подручным самого Резухина – главпалача Эньцина. Хуже обстояло со второй частью – лошади и быки начали странным образом заболевать и падать замертво. А они принадлежали Баиру, который не собирался оставаться без вознаграждения, заведомо зная, что Осадчий не склонен к возмещению ущерба. 

И Баир отравил Осадчего старым монгольским зельем «могайн хорон», сделанным из яда гадюк, что выползают в полнолуние из своих подземных убежищ. Маленькой случайной царапины было достаточно, чтобы Осадчий изошел рвотой с желчью и умер в корчах, оскалив свои желтые, крупные, как у верблюда, зубы.

Баир откопал один из кожаных мешков и пересыпал необходимое золото себе в пояс. Он не взял лишнего, потому что уважал Эньцина, не обижавшего его народ. И тут услышал стон с той стороны, где смерть пировала на телах убитых казаков. 

Стонал тот самый молодой казак, который хорошо относился к нему и помогал с быками в дороге.

Баир омыл рану остатками архи – монгольской водки - и понял, что тот будет жить, но здоровым никогда не будет - удар перебил сухожилия и вполне возможно, что молодой казак навсегда останется убогим уродом, из числа тех, кто постоянно разевают рот и судорожно наклоняют голову. И он отвез казака в один из близлежащих монгольских родов, в котором жил почитаемый старик-травник, знахарь и шаман. 

Высушенные травы, толченая печень тарбаганов и жженая шерсть верблюдов сделали свое дело – через два месяца молодой казак ожил, и от болезни не осталось следа. Только страшный шрам – жирный и бугристый, как червь-шелкопряд, напоминал о случившемся тупой болью. 

Выздоровевший казак отработал на спасший его монгольский род – он пас овец и коров, помогал в перекочевках - и перебрался ближе к своим землякам. Тогда на южном берегу реки Аргунь было много русских деревень – Драгоценка, Щучье, Караванная. Казак облюбовал одну из них, женился на молоденькой китаянке и начал жить. Дорога домой была закрыта – он сначала служил в войсках Энъцина, потом был у белокитайцев, служил в пограничной полиции у японцев и был наслышан, что большевики делают с такими, как он.

И все это время он держал в памяти место, где закопаны тюки с золотом Эньцина. Он отчетливо запомнил это место, где Баир, багровея от усилия, поставил  стоймя большой длинный и плоский камень, в нижней части которого, не пожалев времени, высек ножом широкий знак молнии, острием уходящей вниз. 

Тайну сокровищ знал теперь он один. Японцы усердно искали сокровища Эньцина и вышли на след Баира. Но тот не пережил жестоких пыток и умер, не сказав о молодом казаке, с которым встретился перед смертью в отряде погранполиции после неудачной попытки уйти в СССР – японцы всегда умели ловить и задерживать. 

Добраться до этого места, казаку, однако, не довелось. После войны с японцами территории оказались в границах Советского Союза, границы охранялись как никогда надежно. А тут еще советские и китайские коммунисты поссорились, что повесило на границу большой замок. Сама граница ощетинилась колючей проволокой, туда и обратно ходили наряды с собаками, постоянно летали вертолеты. 

На чужбине пришла старость, а за ней смерть. Сокровища были недосягаемы, тайна сжигала его, как палящий огонь. И он решил отдать тайну внуку. СССР уже не было, границы охранялись, но не так усердно и тщательно, шанс у внука был. 

Вот почему Лю Гошэн, запинаясь, шел по жаркой, пыльной степи, по ориентирам, которые дал ему дед, теперь уже мертвый.

На второй день своих скитаний он добрел до полузасыпанного оврага – одного из ориентиров, указанного дедом. От него надо было идти на север.

На третий день пути, в ночь, его задержали российские пограничники. 

Он перешел на российскую территорию с монгольской, нарушив две границы, поэтому разбирательство предстояло долгое и кропотливое. На заставе его посадили в изолятор временного содержания, сносно кормили. Приходил человек в пятнистой форме, и на хорошем китайском языке допрашивал его. Лю нес чушь, путался в показаниях. Об истинных мотивах пересечения двух границ, о своих скитаниях по степи он, разумеется, никому ничего не рассказал. 

Россия - Китай - Монголия. Стык трех границ

Наконец было назначено трехстороннее разбирательство с участием российских, китайских и монгольских пограничников. Лю Гошэна посадили в машину, отдаленно напоминавшую китайский джип марки «Пекин» и повезли на стык трех границ. 

Задремавший в «собачнике» Лю проснулся от резкого толчка. Водитель и сидевший впереди офицер вышли из автомобиля и громко ругались. Машина наткнулась на какой-то валун –правое переднее колесо было повреждено.

В степи была  безлунная и безоблачная ночь, одна из тех, когда звезды сияют с небес первобытным ярким блеском. Водитель, негромко матерясь, привычно орудовал домкратом и инструментами, меняя колесо. Офицер помогал, потом, долго курил, прислонившись капоту машины. 

Лю знаками показал, что ему необходимо выйти, попросил сигарету, потянулся всеми затекшими суставами. Потом отошел в сторону и обильно помочился на камень – причину дорожного происшествия. Камень был большой, плоский, похожий на зуб громадного доисторического чудовища. Офицер внимательно наблюдал за Лю Гошэном, многозначительно держа руку на кобуре табельного пистолета Макарова.

Ремонт был окончен, колесо поставлено на место. Машина взревела мотором и уехала по направлению на юг по степной пограничной колее-дороге, зарастающей травой. 

А место с вывороченным из земли камнем осталось. 

Утренний дождь, пробудивший степь от сна, омыл сдвинутый с места камень. Теперь отчетливо было видно, что в самом низу его кто-то усердно высек ножом широкий знак молнии, острием уходящей вниз, теперь полустертый от времени, но все еще хорошо заметный. 

А налетевший чуть погодя ветер поднял клубы бурой степной пыли, которые быстро и надежно закрыли символ, давным давно высеченный Баиром, погонщиком быков и лошадей.

Время сокровищ еще не пришло. Степь умеет хранить свои тайны и неохотно отдает то, что ей доверено людьми. Сколько времени пройдет до того момента, когда будут найдены мешки с золотом? Принесут ли они счастье тому, кто их найдет? Будут ли они найдены когда-нибудь вообще? 

Печальная судьба казака-унгерновца нам известна. Судьба Лю Гошэна была предопределена – передача китайским властям, побои, срок, тюрьма и пожизненный надзор полиции. 

Начинался новый степной день... 

Error

Comments allowed for friends only

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded